Художник Гараська (пасхальный рассказ Новомосковского писателя Дмитрия Ракитина)

Уже в феврале ждет Егорка лето. Иной раз так припечет солнце через стек­ло, что даже муха оживет. Да уж приме­тил Егорка, обманчив февраль-бокогрей, такую снежную, такую лютую метель принесет, что и носа не высунешь из до­ма. Но дни бегут уже быстрее, когда мать готовится к великому дню — пасхе. Тог­да Егорка считает дни, чаще выглядыва­ет на улицу. Не прилетела еще божья птица, ласточка, не принесла весну? Не запел жаворонок? Нет, пустует лас­точкино гнездо под застрехой, не слышно жаворонка… Как же долго идет зима, вздыхает Егорка. И совсем даже для себя незаметно оказывается возле дома дяди Герасима, деревенского художника. А что он поделывает сейчас? Что еще нари­совал?

У художника избушка маленькая, с одним окош­ком, беленькая, высокая, будто и в самом деле, как в сказке, на курьих ножках.

Зайдет Егорка в комнату, не решается дальше идти, отцовские сапоги в грязи, смотрит на дядю Герасима.

— Что, не пришла еще весна? — спросит дядя Герасим. — Да сапоги сними, мои валенки обуй, — подбадривает Егорку художник.

— Не-е-е, не пришла весна, — вздыхает Егорка. — Каждый день смотрю за ласточкиным гнездом.

Тепло в доме, хорошо, Егорка молча наблюдает за художником, как тот на клеенке рисует красивую женщину в зеленом венке с ветками березы в руках.

— Это весна к нам идет, — подсказывает худож­ник.

Оглянется Егорка вокруг, а на стенах и весна, и лето, и мороз, и жаворонок… Вон морковка с зеле­ными косами, грач с грачатами, словно прокопченный кузнец Разумей в окружении мальчишек, розовоще­кое яблоко…

«Ведь и правда, удивительный человек дядя Гера­сим», — думает Егорка. А вроде такой, как все маковские. Но поразмышляет Егорка и убеждается, нет, волшебник дядя Герасим.

У Егорки в доме висела картина — на фоне колося­щегося поля ржи и синего неба лежали три щенка, совсем еще маленькие, и такие радостные были у ще­нят мордочки, такие озорные глаза, что порой каза­лось Егорке, — позови их, и щенки тявкнут и спрыгнут с картины.

Иногда, по забывчивости, Егорка окликал щенят и потом явственно слышал их лай. Правда, он понимал, что это лает деревенская собака, но, как объяснял отец, такое вполне может быть. Гараська необыкно­венный мастер. И Егорка, мечтая о своей собаке, представлял, как он несется по полю, как ветер не­сется, а за ним Дозор его, так он назвал бы собаку, и она валит его на траву, старается лизнуть в лицо. Потом уносится вперед, оглядывается, догоняй, мол. А в степи солнечно, радостно, поют и травы, и цветы, и птицы… Тут слышит тоненький писк Дозор, замира­ет, напряженно поводит ушами, прислушивается, по­том стремительно исчезает за холмом и яростно скре­бет землю. «Какие дразнилки суслики, — думает Егорка, — попробуй, достань их под землей, если и бочкой воды не выгонишь их из норы». Устанет Дозор, виновато посмотрит на Егорку и дышит тяжело-тяжело. Ничего, улыбается Егорка, ничего, что не поймали сусликов, зато какая удивительная охота! И снова они несутся по полю, и снова валятся на траву, играют, и день не кончается, все такой же голубой, празднич­ный…

Тряхнет Егорка головой, не в поле ведь он нахо­дится, а сидит у художника Гараськи. Как тут не поверить отцу, что Гараська волшебник!

И конюхом, и пастухом, и скотником работал дядя Герасим, как рассказывал отец, еще до войны. На воротах конюшни летящего красного коня нарисовал такого, что все ахали. А однажды сорвавшийся с цепи племенной бык поднял Гараську на рога и заколол бы насмерть, если бы не появившийся вовремя отец Егор­ки. Он утихомирил его, привязал к кормушке, а Га­раська, долго провалявшийся в больнице, вернулся другим человеком и, кроме рисования картин, ничем не занимался. Председатель было ругаться начал, да подумал-подумал, колхоз большой, художнику работы много, и утвердили дядю Герасима колхозным ху­дожником.

Иной раз вместе с отцом зайдет Егорка к дяде Герасиму. Раскурят цигарки, обсудят деревенские но­вости.

— А что, Гараська, — скажет, отец, — так бобы­лем ты и остался.

— Да каким же бобылем, — не соглашается ху­дожник, — вон у меня семья какая.

И показывает на картины.

— Да таа-ак! — соглашается отец. — У тебя ж здо­ровье не лучше моего. И как выжили-то в войну, ума не приложу! Ты вот держишься, горилки не пьешь, а меня вон Егор пьяницей зовет. А-а-а, Егор?.. Я вот погляжу, сказки у тебя да сказки, и тятька мой, Разумей, туда же…

— Может, и нарисую наше житье солдатское, — говорит художник, — да не могу пока… Я уж думал об этом. Да прикинул — уж лучше сказки пока, жизнь и так маетная. Вон, детвора, что видит? Пусть хоть картины глядят…

Так-то оно так, — улыбнулся отец. — Может, ты и прав. Ты как считаешь, Егор? — перевел взгляд отец на Егорку.

Егорка ничего не сказал, да и не смог бы, наверное, только подумал, что у дяди Герасима когда бывает, про все на свете забывает… Кажется, что и время то­ропится, весну кличет.

А перед самой пасхой дни и месяцы сливаются в один день, уж и постное масло с кашей не так про­тивно, и рыбий жир без плача глотает Егорка с сестренками. Потому что в доме жарко натоплена печь, куда мать в большой жаровне сует круглый пирог — кулич. И такой запах душистый у кулича, что слюнки бегут у Егорки, да есть нельзя. Испечет мать кулич, вечером с соседками в церковь идет на целую ночь, и только утром приходит, приносит освященные свя­той водой пасху, и кулич, кусок сваренного сала, разноцветные яйца. И усаживаются кружочком за столом всей семьей, каждый получает по ломтю пиро­га, а уж сала ешь и яиц сколько душе угодно, хоть целый десяток.

Да, пришла весна, уж и ласточки давно обжили старые гнезда, и жаворонок в небе запел, и кукушка закуковала на восходе солнца на зеленой вербе у дома, значит, и будет урожай, будет хорошее лето. И душа Егорки веселится, потому что весна приносит радость и ему, и сестренкам.

Дмитрий Ракитин,

член Союза писателей России

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *