Поэт, рожденный в Бобриках

Уже более двух десятков лет Тульское отделение Союза писателей России возглавляет Виктор Фёдорович Пахомов. 16 марта Виктор Федорович отметит свой 83-й день рождения. Интересно, что руководитель писательской организации – уроженец Новомосковска.

Pahomov2

Виктор Федорович – лауреат премии имени Льва Толстого, Бежина луга, Союза писателей России, признанный мастер поэтического слова, секретарь Правления Союза писателей России, академик Петровской академии наук и искусств, почётный гражданин города Тулы…

Я познакомился с Виктором Федоровичем еще будучи школьником. Когда в Новомосковске проводились крупные литературные мероприятия, он всегда приезжал из Тулы и ночевал у нас дома… И только когда я был в сознательном возрасте, я открыл для себя творчество этого большого русского поэта, известного в литературных кругах на всю нашу страну. И время от времени появляется у меня на столе сборник его стихотворений «Что на роду написано», с подписью-пожеланием от автора: «Мише Ракитину – с верой в его будущее», которые с удовольствием перечитываю.
С днем рождения, Виктор Федорович!

Кому-то эти вот поля…
Кому-то эти вот поля,
В которых зазмеились лужи
В осенней мороси и стуже, —
Всего лишь стылая земля.

Кому-то этот в небе грай
Над черным лесом и болотом —
Лишь ритуал перед отлетом
Прощающихся птичьих стай.

Кому-то осени печаль —
Всего лишь повод умилиться:
Какие краски, листья, лица,
Какой простор, какая даль!

А мне все это душу рвёт,
Я будто бы и впрямь в ответе
За это все: тоску и ветер,
И этот день, и этот год…

***
Залегла деревенька у брода,
В глухомани, вдали от дорог.
Нету русскому духу извода!
Как не верить такому я мог?

Вот они, два мальца и девчонка,
Гонят стадо под сенью лозин.
Как кричат они дружно и звонко
Под замахи своих хворостин!

Загорели их руки и лица
На ветрах и под солнышком всласть.
Не твои это дети, столица,
От которых давно отреклась.

Не твои! Это дети народа!
Ими будет Россия горда,
Та, которой не будет извода
Веки вечные, никогда!

Так живи, деревенька у брода,
В глухомани, вдали от дорог,
Будто в сердце родного народа.
Да храни тебя время и Бог!

Деревня
Глуха предзимья полоса,
Слепы закаты и восходы
Там, где продрогшие леса
И льдом затянутые воды.
Во всем унынье и тоска.
Открыт простор, но сердцу тесно.
И участь каждого близка,
И эта участь неизвестна!
И месяц, как дорожный знак,
Завис у горизонтной кромки.
Сорочий стрекот, лай собак
Под завывание позёмки.
Ты не забудешь этот вид
В чреде всех праздников и буден.
Нет ни души, деревня спит,
А сон тяжел и непробуден.
Ты ей желал такой судьбы?
И мог ли знать, что будет хуже?
На всю деревню три трубы
Еще дымят, борясь со стужей.
Старушек слышу голоса,
Гляжу в их страждущие лица.
Но что предзимья полоса
Пред тем, что в душах их творится?
Когда они, припав к окну,
Сжигают взглядами нам спины
Под ветра свист на всю страну,
Что знали славной и единой.
Что бросила, забыла их
С их верностью к родному краю.
И потому свой горький стих
Им, безымянным, посвящаю…

На сельском кладбище
На сельском кладбище особый,
Ненарушаемый покой,
Хотя лежат здесь не особы —
Покойник, не ахти какой:

Мужичья кость, простые люди,
Чьим потом залиты поля,
На ком держалась, да и будет
Держаться русская земля.

Потомственные хлеборобы,
Народ воистину земной…
Над ними в январях — сугробы,
В июлях — клеверный прибой.

Да неба чистого громада,
Повсюду хлебные моря…
А что еще по смерти надо,
Что надо, честно говоря?

Поэт
Россия, что ты за страна?
Покоя нет от войн и мора!
«Там вековая тишина», —
Сказал поэт не без укора.

Её взорвали, тишину.
Затеяв спор с судьбой самою.
Весь мир кормившую страну
Пустили по миру с сумою.

Покоя не было, и нет.
На свалку выбросивший лиру,
Молчаньем давится поэт,
Боясь накликать гибель миру.

***
Я шел полями, и во мне
Увиденное рвало душу.
Казалось, это все во сне:
Сейчас проснусь и все порушу!

Про плуг забывшая земля
В сплошной крапиве и полыни,
О доле лучшей не моля,
Лежала в мороси и стыни.

Как воплощение беды,
В капкан попавшего народа,
Ее позорные следы
Все безутешней год от года.

Среди остатков деревень
Тащился я в глухие дали
И вслед за мной влачилась тень
Моей тоски, моей печали.

Я б задохнулся от тоски,
Меня сковавшей до предела,
Но севов прошлых колоски
Мне попадались то и дело.

И сердце верило всерьез,
Что край родимый возродится,
Что после ливней, бурь и гроз
Хлеб на полях заколосится!

***
Горят бугры под солнцем жгучим.
Немилосердно мучит зной.
Все лето хмарью небо пучит:
С весны дождинки ни одной!

Пыль задавила. Нет спасенья
От комарья и от жары.
Но жизни тяжкое теченье
Несут последние дворы.

Сосед явился на пороге.
Лежать измаялся в избе.
Совсем чужими стали ноги,
Стоит, как памятник себе.

На нем фуфайка виснет тяжко.
Взгляд мёртв. Не видит ничего.
И командирская фуражка
Из гордой юности его,

Где он вкусил любви и славы,
Своею честью дорожил.
— Налей! — он просит, — хоть отравы,
Коль этого я заслужил!

Давясь, он выпил самогонки.
Сказал: <Пойду жуков травить...>.
…Горят бугры в родной сторонке.
А что о людях говорить?

Наследство дедов и отцов,
Добытое огнем и кровью:
Горит от слез мое лицо.
А сердце — гневом и любовью.